Отец в психоанализе: между нежностью и запретом. Размышления над идеями Гериберта Бласа

Если бы психоаналитики начала XX века оказались в современном мире, они, вероятно, были бы удивлены. Отец больше не выглядит той суровой фигурой закона, которую описывали классические тексты. Он носит младенца в слинге, берет декретный отпуск, знает любимые мультфильмы своих детей и умеет заплетать косички дочери.

Но вместе с исчезновением старого образа отца исчезла и прежняя определенность.Сегодня многие мужчины задаются вопросом не только о том, хотят ли они быть отцами, но и о том, как именно быть отцом.

Размышляя над работой немецкого психоаналитика Гериберта Бласа, я поймала себя на мысли, что современный отец оказался между двумя противоположными страхами.

С одной стороны — страх повторить жесткий и эмоционально холодный стиль предыдущих поколений. С другой — страх вовсе утратить свою специфическую роль, растворившись в бесконечной заботе и эмоциональной доступности.

Блас предлагает выйти за пределы этой ложной дилеммы.

В психоанализе долгое время внимание было сосредоточено преимущественно на матери. Именно отношения матери и младенца стали фундаментом большинства теорий раннего развития.

Блас напоминает о том, что отцовство начинается не тогда, когда ребенок впервые произносит слово «папа». Оно начинается значительно раньше — с внутреннего решения мужчины стать отцом.

Интересно, что современные нейробиологические исследования подтверждают это наблюдение. Организм мужчины, готовящегося к отцовству, действительно меняется. Снижается уровень тестостерона, повышается уровень окситоцина и пролактина. Мужчина становится более чувствительным к сигналам ребенка.

Однако Блас подчеркивает важную мысль: эти изменения не превращают мужчину во «вторую мать». У отцовства есть собственная психическая логика.

Он выделяет два фундаментальных основания отцовской позиции: создание жизни и ее защита.

Создать жизнь недостаточно. Отец становится отцом в тот момент, когда принимает ответственность за сохранение и развитие этой жизни.

В этом смысле отцовство оказывается не столько биологическим фактом, сколько особой внутренней позицией.

Одним из самых красивых психоаналитических образов остается идея семейного треугольника.

Ребенок рождается в диаде. В начале существует почти замкнутый мир матери и младенца. Но психическое развитие требует появления третьего.

Этот третий необходим не потому, что он сильнее или умнее. Он нужен потому, что помогает ребенку обнаружить существование мира за пределами симбиотической связи.

Психоанализ всегда интересовался этим моментом появления «третьего». Именно благодаря ему возникает пространство для мышления, фантазии и различения.

Блас говорит о том, что отец помогает ребенку выйти из мира двоих в мир множества отношений.

Особенно важно, что речь идет не только о биологическом отце. Функцию третьего может выполнять приемный отец, партнер матери, другой значимый взрослый. В некоторых ситуациях, как писал Ханс-Гад Метцгер, даже сама мать может представлять ребенку «отцовское пространство».

Поэтому психоаналитически отец — это не столько человек, сколько функция.
Функция различения.
Функция открытия внешнего мира.
Функция введения границ между «я» и «не-я».

В тексте Бласа меня особенно заинтересовало описание специфики телесного контакта между отцом и ребенком. Многие исследования показывают, что отцы играют иначе. Они чаще подбрасывают детей в воздух, кружат их, устраивают шумные игры, в которых присутствует элемент риска.

Джеймс Херцог даже называл такие взаимодействия «игрой камикадзе». На первый взгляд это может показаться мелочью. Но психоаналитически здесь происходит нечто очень важное.

Ребенок переживает одновременно возбуждение и безопасность. Страх падения и уверенность, что его поймают. Опасность и защиту.

Это один из первых опытов встречи с неизвестным, который не разрушает, а развивает.

Такие игры помогают ребенку постепенно осваивать собственную агрессию, исследовательский интерес и способность выходить за пределы привычного.

Отец оказывается проводником в пространство риска, который не уничтожает, а расширяет жизнь.

Одна из наиболее интересных мыслей Бласа связана с пересмотром классического Эдипова комплекса. Мы привыкли думать о враждебности ребенка к отцу. Но автор напоминает: если обратиться к мифу об Эдипе, первым желание убить испытывает не Эдип, а его отец Лай.

Это наблюдение открывает важную тему, которую психоанализ долгое время обходил стороной, — страх отца перед собственным ребенком.

Ребенок не только любит. Он конкурирует. Он занимает место. Он напоминает взрослому о времени, старении и собственной конечности.

Иногда за чрезмерной строгостью или эмоциональной дистанцией скрывается именно этот страх.

Не ребенок боится отца. Порой отец боится того, что приходит вместе с ребенком. Собственной уязвимости. Своей сменяемости. Неизбежности передачи места следующему поколению.

В этом смысле история Эдипа становится не только историей детской агрессии, но и историей родительской тревоги.

Наиболее тонкой частью размышлений Бласа мне кажется его описание того, что он называет дихотомической позицией отца. Отец одновременно стимулирует развитие ребенка и ограничивает его.

Он приглашает в мир желаний и одновременно показывает существование границ. Он возбуждает интерес к жизни и помогает пережить невозможность полного удовлетворения.

Эта двойственность особенно заметна в отношениях отца с дочерью и сыном.

Психоаналитики давно замечали, что ребенку необходимо пережить опыт собственной привлекательности для родителя. Речь идет не о сексуальности в буквальном смысле, а о переживании собственной ценности, желанности и жизненности.

Но здесь возникает опасная зона.

Если отец полностью избегает этой эмоциональной вовлеченности, ребенок может столкнуться с переживанием невидимости. Если же границы размываются, возникает риск инцестуозного смешения ролей.

Поэтому зрелое отцовство всегда существует в пространстве напряжения между близостью и дистанцией. Между признанием желания и признанием запрета.

Баланс отмечет слова Стефано Болоньини, бывшего президента IPA, который, на мой взгляд, создал прекрасный образ по этому поводу, сказав, что: "каждый отец должен хотя бы раз в жизни станцевать вальс со своей дочерью. Но только один раз и исключительно на публике".

Возможно, самая трогательная мысль текста заключается в том, что зрелый отец способен признать собственную конечность.

Он не конкурирует с детьми за место в будущем. Он не удерживает власть любой ценой. Он позволяет следующему поколению занять свое место.

Это качество Блас связывает с генеративностью — способностью передавать жизнь дальше. Тогда отец становится не фигурой подавления, а фигурой перехода. Не тем, кто закрывает путь, а тем, кто помогает его открыть.

Современная культура часто ставит отца перед выбором: быть либо заботливым другом, либо носителем закона.

Гериберт Блас показывает, что настоящий отец не выбирает между этими позициями. Он удерживает обе. Он способен поднять ребенка высоко над землей и одновременно не отпустить его слишком далеко.
Способен защитить и ограничить.
Поддержать и разочаровать.
Остаться рядом и позволить уйти.

Именно в этом сложном равновесии между нежностью и запретом рождается та особая отцовская функция, без которой ребенку трудно обрести собственную внутреннюю свободу.

И, для этого, мужчине необходима ментальная зрелость, а не внешняя. Такая зрелость требует усилий над собой. Саморазвития, если хотите, что достигается в психоаналитической работе (психотерапия или анализ).

И, да, это требует некоторого времени. Как сказал французский психоаналитик Поль Дени: "много месяцев и не много лет". Вопрос лишь в собственном выборе: желает мужчина стать таким отцом или нет.

p.s. начать можно здесь