Психосоматика и стресс: может ли тело заболеть из-за переживаний?

Иногда тело реагирует раньше, чем мы успеваем понять, что с нами происходит.

Перед неприятным разговором вдруг начинает сильно биться сердце. От тревоги сводит живот. После тяжёлого дня болит голова. От неожиданного известия перехватывает дыхание. А бывает наоборот: человек говорит, что совершенно спокоен, но не может уснуть, просыпается среди ночи, чувствует постоянное напряжение в теле.

Связь переживаний с телом кажется настолько очевидной, что следующий вывод напрашивается почти сам собой: если стресс способен так влиять на организм, значит, он способен вызвать болезнь.

А дальше появляется знакомая популярная «психосоматика»: болезни желудка связывают с тем, что человек «кого-то не переваривает», заболевания горла — с «невысказанными словами», онкологические заболевания — с обидой или подавленной агрессией.

Мне кажется, здесь происходит странная вещь. Мы начинаем с очень современной и в сущности сложной идеи о единстве психики и тела — а заканчиваем довольно примитивным разделением, в котором психика каким-то образом «делает больным» тело.

Но человек устроен гораздо интереснее.

Переживание действительно не существует отдельно от тела.

Когда нам страшно, меняются дыхание, сердцебиение, сосудистый и мышечный тонус. Вегетативная нервная система участвует в регуляции сердечно-сосудистой системы, пищеварения, секреции, дыхания и множества других процессов.

Мы краснеем от стыда, бледнеем от испуга, чувствуем тяжесть в груди от горя и иногда буквально ощущаем облегчение всем телом после разговора, которого долго боялись.

Но существует и обратное движение.
Боль меняет наше настроение. Недостаток сна — способность думать и переносить напряжение. Соматическое заболевание может сделать человека тревожнее, раздражительнее, уязвимее. Изменения физиологического состояния влияют на то, как мы воспринимаем себя и окружающий мир.

Поэтому мне трудно представить психику и тело как две отдельные комнаты, между которыми иногда открывается дверь.

Скорее это похоже на оркестр. Когда звучит музыка, каждый инструмент выполняет собственную партию. Мы можем различить скрипку, виолончель, флейту. Но музыка возникает не внутри одного инструмента — она существует благодаря их совместной работе.

Человек, конечно, устроен несравнимо сложнее любого оркестра. Но этот образ помогает удержать одну мысль: влияние одной системы на другую ещё не означает, что мы можем назначить одну из них причиной происходящего со всем организмом.

Именно поэтому фраза «болезнь возникла из-за стресса» требует большой осторожности.

Представим, что у некоторого мужчины серьёзное заболевание обнаружили через несколько месяцев после тяжёлого развода. Он сам может сказать: «Я уверен, всё началось тогда».

Возможно, этот период действительно имел огромное значение в его жизни. Отмахнуться от такой связи было бы столь же странно, как немедленно объявить развод причиной заболевания.

Потому что между событиями «одно произошло раньше другого» и утверждением «первое вызвало второе» лежит огромное пространство.

Там находятся наследственность, возраст, состояние иммунной и эндокринной систем, перенесённые заболевания, образ жизни, случайность, внешние воздействия, медицинские факторы — и, конечно, психическое состояние человека.

Именно поэтому психоаналитическая психосоматика не должна заменять медицину психологическим объяснением болезни. Она задаёт другой вопрос.

Французский психоаналитик Пьер Марти, один из основателей Парижской психосоматической школы, интересовался не столько поиском «психологической причины заболевания», сколько тем, как функционирует человек в целом.

И здесь меняется сама оптика. Допустим, два человека пережили развод.

Первый плачет. Не спит. Злится на бывшего партнёра. Рассказывает друзьям одну и ту же историю. Вспоминает предыдущие расставания. Видит сны. То мечтает вернуть отношения, то представляет совершенно другую жизнь.

Второй уже через несколько дней говорит: «Ничего страшного. Надо жить дальше».
Работает. Решает бытовые вопросы. Планирует отпуск. Почти не говорит о произошедшем.

Кто из них переживает ситуацию «правильнее»?

Мы не знаем. И это «не знаем» мне кажется принципиально важным.

Потому что сильные чувства сами по себе ещё не свидетельствуют о психическом неблагополучии. Слёзы, тревога, злость, сновидения, противоречивые фантазии могут означать, что внутри идёт огромная работа.

Произошедшее постепенно становится частью психической истории человека. А внешнее спокойствие само по себе ещё не доказывает внутреннего благополучия.

В Парижской психосоматической школе большое значение поэтому приобрело понятие ментализации — способности психики связывать возбуждение с представлениями, воспоминаниями, фантазиями, аффектами.

В материалах школы предсознание у Марти оказывается одним из центральных элементов психосоматического понимания человека: имеет значение богатство, доступность и подвижность его представлений, а не наличие какой-то одной «неправильной» эмоции.

Это один из моментов психосоматической теории, который кажется мне особенно интересным.

О стрессе обычно говорят как о чём-то чрезмерном: слишком много тревоги, слишком много напряжения, слишком сильные переживания.

Но психоаналитика иногда настораживает другое. Переживаний как будто становится слишком мало. Не потому, что в жизни человека ничего не происходит. Происходит многое. Но события почти не превращаются во внутреннюю историю.

«Умер отец. Занимался похоронами. Потом пришлось решать вопрос с квартирой. На работе в это время тоже были проблемы». Факты следуют один за другим.

А что происходило внутри? Иногда человек и сам не знает.

Пьер Марти и Мишель де М’Юзан описывали особое функционирование, которое назвали оператуарным мышлением. Мысль в таком состоянии остаётся очень близкой к конкретной реальности, действиям и текущим событиям, а связь с фантазийной жизнью и внутренними представлениями становится беднее.

Из этого нельзя заключить, что человек обязательно заболеет.
Нельзя также поставить диагноз, послушав, насколько эмоционально он рассказывает о своей жизни.

Но появляется другой вопрос: что происходит с возбуждением, если оно не получает достаточной психической переработки?

Это уже гораздо ближе к психосоматике Парижской школы, чем поиск «эмоции, отвечающей за желудок».

Человеческая психика обладает множеством способов справляться с тем, что на неё обрушивается.

Мы можем думать. Фантазировать. Видеть сны. Плакать. Злиться. Вспоминать. Искать близости. Отдаляться. Создавать симптомы. Иногда действовать вместо того, чтобы переживать.

Причём способы эти меняются на протяжении жизни.

Марти рассматривал человека с эволюционной точки зрения — как сложную психосоматическую организацию, в которой существуют различные уровни функционирования, фиксации и возможности регрессии.

Слово «регрессия» здесь легко понять неправильно. Регрессировать — не всегда значит разрушаться.

Иногда возможность временно отступить к уже знакомому способу существования как раз защищает систему от дальнейшего распада.

Мне здесь представляется корабль во время сильного шторма. Он может изменить курс, снизить скорость, убрать часть парусов. Со стороны кажется, что он перестал двигаться к цели. Но именно это позволяет ему переждать шторм и не потерять гораздо больше.

С психикой иногда происходит нечто похожее.

В модели Марти проблема становится серьёзнее, когда защитных остановок оказывается недостаточно и развивается движение прогрессивной дезорганизации. В материалах Парижской школы тяжёлое соматическое движение связывается именно с недостаточностью систем фиксации-регрессии, способных остановить дезорганизующее движение.

Это совсем другая логика, чем «стресс вызвал болезнь». Стрессовое событие здесь может иметь значение. Но мы исследуем не только событие.

Нас интересует, что оно встретило внутри человека.

Как была организована его психическая жизнь до этого? Какие защиты существовали? Что происходило с отношениями? Что было утрачено? Сохранялась ли способность фантазировать, видеть сны, переживать конфликт? Были ли доступны отношения с другими людьми? Возникало ли восстановление — или психосоматическая система продолжала терять организацию?

Поэтому одно и то же событие невозможно превратить в универсальную формулу болезни.

На этот вопрос я отвечаю осторожно.

Психотерапия не лечит онкологическое, аутоиммунное, сердечно-сосудистое или другое соматическое заболевание вместо врача.

Если у человека появились новые физические симптомы или изменились уже существующие, необходима медицинская диагностика. Если заболевание установлено — медицинское наблюдение и назначенное лечение должны продолжаться.

Поиск «психологической причины» не должен становиться причиной отказа от медицинской помощи.
Но есть и другая крайность.

Если тело и психика действительно образуют единую систему, странно было бы считать психическое состояние человека совершенно несущественным для того, как он проходит через заболевание, лечение, ограничения, боль, неопределённость и восстановление.

Человек заболевает не только как организм. Он обнаруживает себя зависимым от врачей. Ждёт результатов обследований. Боится. Иногда злится на собственное тело. Теряет привычное ощущение контроля. Может стыдиться слабости. Вынужден просить о помощи тот, кто всю жизнь гордился тем, что ни от кого не зависит.

Соматическая болезнь сама становится психическим событием. И вот с этим уже может работать психотерапия.

В психосоматической психотерапии меня интересует не вопрос: «Как психологически убрать болезнь?»

Мне гораздо ближе другой: что можно восстановить в психической жизни человека?

Иногда постепенно возвращаются сновидения. Появляются ассоциации. То, что раньше существовало только как смутное напряжение, приобретает слова.

Иногда человек впервые обнаруживает собственную злость.
Иногда позволяет себе зависеть от другого, не переживая это как унижение.
Иногда начинает горевать о том, что прежде можно было только «пережить и забыть».

А иногда терапевтическая работа долго выглядит гораздо скромнее: человек понемногу приобретает возможность задерживаться возле собственного переживания вместо того, чтобы немедленно превращать его в действие.

С точки зрения психосоматической теории здесь интересна возможность движения против дезорганизации.

В материалах Парижской школы есть очень важная для меня мысль: обнаруженная дезорганизация ещё не означает, что прежние уровни функционирования исчезли безвозвратно. В психотерапии можно искать сохранившиеся точки фиксации и организации, на которые психика вновь способна опереться.

Что происходит при этом с соматическим заболеванием, нельзя предсказать из кабинета психотерапевта.
И я бы не обещала пациенту такой возможности.

Организм располагает собственными механизмами регуляции, компенсации и восстановления. Медицина воздействует на заболевание своими средствами. Иногда требуется лекарственная терапия, операция, реабилитация, изменение нагрузки или образа жизни.

Психотерапия работает со своей частью этой сложной реальности. Но части не существуют совершенно независимо друг от друга.

Именно поэтому мне кажется более точным думать не о выборе между медициной и психотерапией, а о совокупности условий, которые помогают человеку восстанавливаться.

Иногда человек приходит в психотерапию после соматического заболевания с очень тревожным вопросом: «Что я сделал не так?»

И за ним легко услышать другой: «Неужели я сам создал себе эту болезнь?»

Мне хочется снять с человека эту вину. Психосоматика, какой я её понимаю, не должна превращаться в обвинение заболевшего.

Мы не знаем, почему именно этот человек заболел именно этой болезнью именно сейчас, если медицина не установила конкретную причинную связь. Психоанализ не получает права заполнить неизвестность красивой психологической историей.

Но мы можем исследовать другое.

Что происходило с человеком до болезни. Что происходит с ним сейчас. Как он переживает собственное тело. Как переносит зависимость и неопределённость. Может ли замечать усталость до того, как оказывается совершенно истощённым. Есть ли в его жизни пространство, где переживание может задержаться достаточно долго, чтобы стать чувством, мыслью, образом, воспоминанием.

Мне кажется, именно здесь разговор о психосоматике становится действительно человеческим. Он перестаёт быть поиском виноватой эмоции.

И становится исследованием того, как человек остаётся живым — психически и телесно — когда жизнь предъявляет ему то, к чему невозможно подготовиться заранее.

Поэтому психотерапию при соматическом заболевании я рассматриваю не как альтернативное лечение тела.

Она может стать частью гораздо более широкой работы восстановления — рядом с медицинским наблюдением и лечением, естественными ресурсами организма, отношениями с близкими и изменениями, которые иногда приходится совершать в самой жизни.

Мы не всегда можем объяснить, почему тело заболело. Но мы можем попытаться сделать так, чтобы человек не исчез за своей болезнью.

И, пожалуй, для меня в этом одна из самых важных идей психосоматики.